ОСТОРОЖНО - ИСКУССТВО! ОСТОРОЖНО - ДЕТИ!

/ Просмотров: 1115

Сергей ОБРАЗЦОВ, народный  артист СССР

РАЗДУМЬЯ

Произведение искусства вызывает эмоции. Если оно эмоций не вызывает, то это либо не искусство, либо адресовано оно не тому, кто в данный момент его воспринимает. Нет эмоций нейтральных. Они либо полезны, либо вредны.

А коли так, то всякий, кто воздействует на людей средствами искусства, будет ли он писателем, режиссером, художником или композитором, должен понимать ответственность перед теми, кому он адресует свое произведение. Ответственность перед результатами его воздействия.

Принято говорить: «Искусство облагораживает». Это неправда. Вернее, только часть правды, потому что искусство может и развращать и воспитывать ненависть, садизм, шовинизм, расизм, человеконенавистничество. <span style="font-size: small;"><em><span style="color: #ff0000;">Все может делать искусство, и чем талантливее произведение искусства или чем глубже традиционные его формы, тем больше и сила его воздействия, добрая или злая, положительная или отрицательная.

Однажды на кинофестивале в Москве была показана картина итальянского режиссера Якоппети «Собачья жизнь».

Фильм состоит из тщательно отобранных документальных эпизодов, причем автор картины становится в позу стороннего наблюдателя — ни «за», ни «против».

Это ясно уже по изобразительной подкладке, на которой проходят титры. Спиной к зрителям человек идет вдоль длинного забора, затянутого железной сеткой. На веревке он волочит испуганную, визжащую, упирающуюся собачонку. За решеткой огромное количество собак, которые яростно кидаются на сетку, готовые загрызть эту маленькую, обреченную собачку. Титры долгие, панорама длинная и бесконечная. Наконец, человек останавливается, впихивает жертву к разъяренным собакам, и те в секунду ее загрызают.

А вот один из многих эпизодов самой картины. Женщины какого-то племени грудью кормят поросят. Кормят, как кормили бы своих собственных детей. Маленькие, розовые поросята сопят и чмокают. По мнению этого племени, поросята, вскормленные женским молоком, особенно вкусны. Наконец, поросята выросли, стали большими свиньями. И мужчины племени забивают мечущихся и визжащих от ужаса и боли свиней, Их потрошат, вынимают мочевые пузыри и делают из пузырей нечто среднее между мячиками и воздушными шариками. Проткнутые вертелом туши жарятся над огнями костров, и, наконец, всеобщий праздник. Взрослые едят, с аппетитом обгладывая кости, дети веселятся, подбрасывая пузыри.

 Эффекты фильма — человеческая дикость и тупость, а так как примеры тенденциозно отобраны, то это поклеп на человека, на самую человеческую сущность. Это злая, сенсационная и в конечном счете вредная картина, но про нее нельзя сказать: «ОНА не искусство». Нет, искусство, талантливое и одновременно предельно бесчеловечное произведение искусства.</em>

Во всех капиталистических странах сейчас очень популярны сексуальные кинокартины, в которых половые акты показаны в абсолютно нескрываемой откровенности. Есть и комедии, и драмы, и мюзиклы. Вы думаете, что все эти картины бездарны? Ничего подобного. То-то и отвратительно, что среди них есть и талантливые, безусловно имеющие силу огромного эмоционального воздействия на зрителей. А образная память куда сильнее механической, и соединятся эти образы с чьими-то личными эмоциями, искривят их, разрушат, покалечат, проникнут в семью, в чьи-то до этого ничем не загрязненные отношения, И запакостят все, что только можно запакостить.

Незачем подсахаривать искусство псевдокрасивыми терминами». Слишком сильно, слишком могуче искусство, чтобы пришивать ему крылья бабочек или сплетать веночки.

Один из сборников статей по вопросам искусства называется «В мире прекрасного». Я усиленно убеждал составителей этого сборника снять сахаринный титул. Не убедил. Уж очень «красиво» название — «В мире прекрасного».

 Но разве мир искусства — это обязательно «Мир прекрасного»?

Разве «прекрасен» мир, в котором умирает Иван Ильич? Что красивого в том, что только тогда, когда ему поднимают вверх ноги, несколько утихают боли? Что «прекрасного» в том, что к его постели иногда подходит маленький сын с измученным, бледным лицом онаниста?

А ведь «Смерть Ивана Ильича» — великое произведение Толстого.

Разве «красивы» грязные детские пеленки, которые с восторгом показывает Наташа Пьеру, радостная и радующая своего мужа тем, что дизентерия, которой болели дети, кончилась? А ведь это одна из самых пафосных, самых любвеутверждающих сцен в романе «Война и мир»!

Семь лет я учился во ВХУТЕМАСе — сперва у Архипова, потом у Фаворского. Семь лет рисовал и писал обнаженную натуру. Это были иногда мужчины, иногда женщины. И семь лет разные люди спрашивали меня: «Что, натурщицы очень красивые?» Долго не понимали, почему красивые-то как раз бывали очень редко. Чаще совсем некрасивые. Иногда толстые, иногда худые, иногда старые. Нам не нужны были обязательно «красивые». Мы же рисовали и писали не этикетки на духи или конфетные коробки.      Мы учились писать человеческое тело. Понимать его структуру, форму, цвет.

А рождены были эти мещанские вопросы тем самым расплывчатым, а то и просто опрокинутым представлением о том, что такое эстетика.

Из-за некоторой расплывчатости, вернее, разнопонимаемости эстетических категорий многие проводят непосредственную якобы логическую линию: прекрасное отождествляют с красотой, а красоту — с Красивым.

Стоит только вступить на этот путь, как все представление об искусстве разваливается, как горка бирюлек, из которой самонадеянно хотели вытащить самую большую. Шолоховская Аксинья красивая, следовательно, она подлежит рассмотрению с эстетических позиций искусства. Ну, а что же делать со Щукарем? Он ведь некрасивый, значит не «прекрасный», значит, получить от него эстетическое наслаждение невозможно? Эстетика-то ведь «наука о прекрасном»! А тем не менее Щукарь — «произведение искусства» не меньшее, чем Аксинья.

А уж с Яго просто неизвестно, что делать. Написан он прекрасно, а сам отвратителен. Значит, объектом искусства может быть отвратительное, а вот автор, его идеалы действительно должны быть прекрасны.

Несколько лет тому назад в отдельных районах Москвы проводились то ли диспуты, то ли семинары на тему «Положительный герой как средство эстетического воспитания». Не могу себе представить ни одного писателя, который создавал бы свое произведение, в том числе и положительного героя, «в целях эстетического воспитания». Неужели об этом думал Горький, когда писал «Мать»? Неужели в целях «эстетического воспитания» писал Толстой Пьера Безухова?

 И положительный и отрицательный герои создаются средствами искусства, средствами чувственными, то есть эстетическими, в целях этического воспитания.

И спектакли в театрах и фильмы в кино так же, как и литературные произведения, создаются не в целях эстетического воспитания зрителей, а в целях определенного влияния на их психику, то есть в конечном счете в целях этических. Это в равной степени относится к постановкам Шекспира, Брехта или Кафки, к горьковским «Дачникам» или ревю в Мулен-Руж.

Этические нормы могут быть абсолютно разные, но задача одна: вызвать в зрителе определенные эмоции, которые, в свою очередь, повлияют на эмоциональное мышление. И только для этой цели драматурги, режиссеры, художники, актеры мобилизуют все имеющиеся в их распоряжении эстетические средства, то есть средства образно-чувственные, рассчитанные на ассоциации тех, кто будет смотреть и слушать спектакли или фильмы.

И в этом смысле так же, как и во встрече с литературными произведениями, очень важно точно и ясно ощущать, кому адресован данный спектакль или данный фильм. И тем более важно ощущение этой направленности для тех, кто адресует спектакль или фильм детям. Да еще не просто детям, а детям определенного возраста. Ведь разница в пять лет для взрослых — это ничто. Один и тот же спектакль могут смотреть и двадцати-, и двадцатипяти-, и тридцатилетние. Но пятилетние, десятилетние, пятнадцатилетние мальчики, будь они даже братья, — это абсолютно разные люди.

 Вот почему нельзя игнорировать возрастной состав зрителем и ставить вообще «детский спектакль».

Общепринято считать, что раз сказка — значит, для детей. Очень опасное заблуждение. Большинство народных сказок любого народа совсем не для детей. Да и басни тоже. Почти все басни, и эзоповские, и лафонтеновские, и крыловские, и михалковские, как правило, на детей не рассчитаны.

Совсем непонятно, почему и на домашних вечерах и в школах так часто любят разыгрывать с маленькими детьми басню Крылова «Стрекоза и Муравей». Мало того, что тема этой басни никакого отношения к детям не имеет, удивительно еще и то, что редко кто задумывается над тем, кто же она такая, эта самая стрекоза? Что это за насекомое? Крылов взял ее у Лафонтена. Там она не стрекоза, а кузнечик. Так вот и у Крылова она кузнечик.

В русском народном языке кузнечик называется стрекозой. Он «стрекает», то есть прыгает, и «стрекочет», то есть прерывисто скрипит зазубренными ногами о крылышки. Он скрипач, танцор, певец — кто хотите, но только не беспрерывно летающее насекомое.

Тем не менее, надевают на худенькую девочку шапочку с усиками и привязывают к ее спине «стрекозиные» крылышки.

Ну, а как же объясняют этой девочке текст басни? Или текст в ней не самое важное? «К Муравью ползет она...» Заметьте, не летит ведь, а «ползет» и рассказывает о причинах своего бедственного положения следующими словами: «До того ль, голубчик, было? В мягких муравах у нас песни, резвость всякий час, так, что голову вскружило,. .»      Проверьте слова «в муравах» — в траве, значит, Когда это стрекозы в траве ползают? «Песни, резвость всякий час...» Когда это стрекозы издают хоть какие-нибудь звуки? Когда это они «прыгают»?

Кузнечик она. Кузнечик в каждой характеристике ее поведения.

Я так подробно остановился на разборе образно смыслового содержания этой басни потому, что  абсолютноо, неообходимо, чтобы педагог учил детей понимать образный строй ассоциаций, раскрывающих жизнь.

Образный строй сказки и басни отличителен. Это — иносказание, применяемое писателями или художниками для раскрытия действительности, причем само произведение искусства может быть направлено и в адрес детей и в адрес взрослых. Это зависит от темы, идеи и прежде всего от знаемых адресатом реалий.

Иносказание владеет двумя полюсами в искусстве — романтической героикой и сатирой. Вряд ли нужно напоминать о том, какое значение имеют эти полюсы. Полноценный человек должен смеяться и должен мечтать. Если он и не смеется и не мечтает, то превращается в нечто предельно амебное.

Сказочным ходом иносказания пользовались и Салтыков-Щедрин и Пушкин, причем ни «Город Глупов», ни «Золотой петушок» никакого отношения к детям не имеют. Басенным видом иносказания пользовался Горький, но ни «Буревестник», ни «Песня о Соколе» детям не адресовались, в то время как для взрослых были знаменами революции.

Особым видом сказочно-басенного иносказания владел Маяковский, и опять-таки как бы ни были фантастичны его произведения, не о детях он думал, создавая «Мистерию-буфф», «Клопа» и «Баню».

Это ясно каждому, как ясно? кому адресованы произведения Босхаг Гранвиля, Гаварни. Почему же так легко путаются люди» предлагая детям так называемые «народные» или «литературно-интерпретироваиные» сказки братьев Гримм или Перро? Тут почему-то ни у кого никаких сомнений не возникает: раз сказка, значит, для детей, да к тому же еще для маленьких детей.

Видел я как-то в одном детском кукольном театре общепризнанно-детскую сказку «Красная Шапочка». Среди зрителей были и пяти-, и четырех-, и даже трехлетние дети. Вы не можете себе представить, какой это был страшный спектакль! Куда страшнее, чем для взрослых Отелло. Там зрители знают, что хоть актриса-то жива осталась! И то вытирают платком повлажневшие ресницы, если актеры хорошо играют. А тут, в детском кукольном театре, где, казалось бы, и плакать-то нечего, раз все ненастоящее — и девочка кукла и волк кукла, — так вот тут, именно тут произошло нечто, на что было невозможно смотреть. Раз волк шевелится и разевает красную пасть, то для четырех- или шестилетнего ребенка он живой, настоящий. И вот этот отвратительный, коварный, страшный волк на глазах у детей проглотил бабушку. Ведь буквально у каждого маленького зрителя есть бабушка! Как же это так? Как это может быть? Как это можно показывать?

Волнение, трепет, испуганные глаза, вскрики. Кто-то закрыл лицо ладонью. Кто-то отвернулся или схватился обеими руками за свою собственную бабушку, сидевшую рядом и всеми силами пытавшуюся успокоить внука: «Не бойся, это ведь понарошку, это не настоящий волк!..»

На спектакль «Кот в сапогах», который играется Центральным театром кукол для детей младшего школьного возраста и в котором, по существу, нет ничего страшного и даже людоед показан прежде всего очень смешным и глупым, какая-то мама, обманув бдительность билетера, непонятным образом протащила девочку лет трех. Та как увидела людоеда, уткнулась в мамину грудь и не своим голосом закричала: «Мамочка, выключи!» Так как выключить спектакль мама не могла, пришлось ей тащить рыдающую дочь через весь зал»

Вероятно, несколько ночей девочка плохо спала и просила маму посидеть у кровати. Ничего, кроме психологической травмы, спектакль этот ей не принес, ничего, кроме <strong>огромного вреда

Дорогие товарищи мамы! Вы отвечаете за воспитание своих детей. Помните, с искусством нужно обращаться не менее осторожно, чем со спичками.

В нашей стране уделяется очень большое внимание искусству вообще и эстетическому воспитанию в частности.(Пояснение: Статья написана в Советский период)

В клубах работают кружки самодеятельности. Читаются лекции по эстетическому воспитанию, лекции по отдельным видам искусства, сопровождающиеся соответствующими демонстрациями отрывков из спектаклей, кинокартин, концертами, распространяются абонементы на посещение тематических вечеров университета искусств. К этому нужно прибавить специальные лекции с аналогичными демонстрациями, передающиеся по телевидению. Не в меньшей степени «эстетическим воспитанием» занимаются дворцы тюнеров - и школы.

И вот тут мне часто хочется буквально кричать: ОСТОРОЖНО — ИСКУССТВО! ОСТОРОЖНО — ДЕТИ!

<em>Кто бы ни занимался воспитанием ребят средствами искусства, будет ли он режиссер детского театра, или руководитель драмкружка, писатель или преподаватель литературы, иллюстратор детских книжек или художник кружка по изобразительному искусству и, наконец, просто отец или мать, которые так или иначе устанавливают контакты своих детей с искусством, покупают им книги, смотрят вместе с ними телевизор или ходят в театры, все равно какие — драматические, оперные, детские, кукольные,— все эти люди должны знать, что эстетическое воспитание — это средство к пониманию искусства, но само искусство — это средство этического воспитания.

И каждый из тех? кто является посредником между детьми и искусством, обязан быть прежде всего воспитателем. Если этих свойств в нем нет, к детям его подпускать нельзя.

Немало опасностей подстерегает детей при встречах с таким сверхсильным искусством но своему воздействию на психику и на чисто биологические эмоции, каким является литература.

Встречи эти, как правило, происходят организованно, и последовательная система этих встреч разработана школьной программой преподавания литературы, И уже в самой последовательности этом системы есть какая-то серьезная ошибка. Будто литература — это не искусство, а предмет изучения. Такой же, к примеру, как алгебра, химия или география. Предмет изучения, который снабжает ребенка суммой информации, то есть знаниями, и не воздействует на психику и ассоциативные эмоции.

Но ведь литература - это прежде всего искусство. А фактическая информация, которую дает роман, повесть или стихи, фактические сведения и знания,— только средство для определенного образного строя эмоционального мышления, то есть средство этического воспитания. Средство огромной силы, средство, направленное автором не «всем, всем, всем» от пяти лет до ста, а людям определенного возраста, причем автор предполагает, что язык его произведения, то есть те реалии, которые он взял в основу разговора с читателем, самому читателю известны. Иначе это окажется либо «глас, вопиющего в пустыне», либо нечто, что будет понято, вернее, воспринято читателем совсем не так, как предполагал автор, а может, даже поперек его намерений.

Мне уже приходилось рассказывать о моей первой встрече с Гончаровым. В его романе «Обрыв» есть девушка Марфенька, такая бесхитростная и чистая, что, сидя рядом с совсем не бесхитростным молодым человеком Райским, не замечает, что их колени прикасаются. Ей и в голову не приходит, что в этом есть что-то нехорошее.

И вот в шестом классе реального училища нам задали на лето написать изложение по роману «Обрыв».

Если бы такое же изложение задали в свое время Марфеньке, она бы обратила внимание на недопустимость прикосновения коленок. И не была бы тогда гончаровской Марфенькой.

Зачем мне подсунули эти коленки так не вовремя? Ну, будь мне пять-шесть лет, так я бы ничего просто не понял, будь мне двадцать — я бы и сам знал про колени. Но в четырнадцать коленки эти испортили мне все игры с девчонками и в телефон и в салки. Не рассчитывал Гончаров ни на меня, ни на таких же, как я, ребят, когда писал «Обрыв». А преподаватель литературы обязан был «проходить» с нами Гончарова. Куда же ему деваться? И шестнадцатилетние ребята, «проходящие» Шолохова, сталкиваются с Аксиньиной потной подмышкой, в которую уткнулся Григорий, как я столкнулся когда-то с Марфенькиными коленками.

Ведь эта потная подмышка для всех читателей, на которых рассчитан романр абсолютная, а не воображаемая, как для шестнадцатилетнего мальчика. Абсолютная подмышка пахнет одновременно и потом, и любовью, и благополучием, и счастьем, а воображаемая — только потом.

Нужна она шестнадцатилетней девочке? Вряд ли. Мне говорят: «Она не обратит на нее внимания». Неправда! Это же искусство. Сильнейшее из видов искусств. Вызывающее биологические эмоции.

Преподаватель литературы должен использовать литературу прежде всего как средство воспитания. Видимо, и программу по литературе следовало бы строить не только по исторической последовательности. Сперва «Слово о полку Игореве», потом Карамзин, потом Тургенев, потом Толстой, потом Чехов, потом Горький, потом Шолохов. Но и по последовательности возрастной, по воспитательным необходимостям. И, может быть, не столько заставлять читать, сколько научить видеть, наблюдать, рассказывать, описывать, сопоставлять. Без этого не научишься любить литературу. Вернее, ничего в ней не поймешь.

Чтобы понимать литературные произведения, нужно ясно ощущать, что каждый литературный герой не с неба свалился, не «выдумка», а рожден жизнью, что все они живут рядом с нами, вокруг нас. Надо уметь узнавать их. Надо понимать, что Чеховская Каштанка и сейчас бегает по улицам, разыскивая своего Федю. И Федя живет где-то рядом, может, учится в том же классе, ищет своего Шарика или Бобика, такую же Каштанку, как та, что жила десятки лет назад.

Учителю литературы надо вместе с преподавателем истории или биологии ходить с ребятами по историческим местам города или в музей, в лес, слушать зорянку или собирать мать-и-мачеху, чтобы потом ребята писали сочинения. Каждый ученик— разное. Про то, что увидел, понял, сопоставил, догадался. А иначе «Записки охотника» покажутся безумно скучными. Да такими они и кажутся ребятам на самом деле.

Если мальчику или девочке все равно, какой формы облако, похоже ли оно на слона или мыльную пену, на перья, на длинные полосы, на деда с бородой или, как у Маяковского, на жирафа, нет тогда этим ребятам никакого смысла ходить ни в Третьяковку, ни в Эрмитаж. Ничего они не поймут ни у Ренуара, ни у Врубеля, ни у Леонардо, ни у Сарьяна. Они лишены ассоциативной фантазии, без которой в искусство не войдешь, как ни бейся. Даже поводырь-искусствовед не поможет. И в литературе без ассоциативной фантазии ни один человек ничего не поймет ни в детском, ни во взрослом возрасте. Ведь именно с ассоциативной фантазии-то и начинается «эстетическое воспитание». Как этот человек обрадуется тургеневскому, толстовскому или пушкинскому пейзажу? Как он поймет есенинскую фразу «Все пройдет, как с белых яблонь дым», если цветение яблонь не вызывало в нем до этого никаких ассоциаций, кроме возможного урожая? Что его обрадует в есенинском же четверостишии:

Сухлым войлоком по стежкам Разрыхлел в траве помет, У гумён к репейным брошкам Липнет муший хоровод.

Как он может изумиться точной образности деревенского теплого дня, если сам ни разу не увидел войлока в прошлогоднем навозе? Если прицепившийся к его рукаву репейник не показался неожиданной брошкой? Если толчея радостной мошкары не напомнила ему толчею деревенской пляски?

Раньше всего, прежде всего надо разбудить в человеке цепную реакцию ассоциативной фантазии, а не задавать риторические вопросы вроде «Любила ли Ольга Ленского?», Тем более что пятнадцатилетняя девочка ответить на такой вопрос не в силах, ибо личного опыта и самонаблюдений на эту тему у нее более чем недостаточно.

Я не пытаюсь подсказывать программу преподавания литературы. Я только хочу сказать, что без ощущения единства литературы и жизни, без того, чтобы именно окружающей жизнью заинтересовать ученика, в подлинное понимание литературы его не введешь. В лучшем случае станет начетчиком — пятерочником. Литература — это прежде всего искусство, то есть сгусток ассоциативных эмоций, будоражащих и организующих сознание, понимание, мысль.

Другими искусствами школа в порядке преподавания не занимается. Но в порядке всяческой самодеятельности и школы и дома пионеров искусством занимаются в самом широком масштабе, оттесняя на задний план кружки моделистов, натуралистов, математиков, химиков и т. д., что мне кажется не очень-то правильным, но понятным. Ведь кружки художественной самодеятельности выдают «на-гора» наиболее эффектную продукцию: театральные представления, хоровое и сольное пение, выставки живописи и рисунков.

И вот именно тут-то и подстерегают детей всяческие опасности, из-за которых хочется все время напоминать:«Осторожно — искусство!», «Осторожно — дети!»

Снова начну с личного опыта. Мне было, наверное, лет восемнадцать, когда я работал воспитателем и преподавателем рисования в детском доме «Улей» в Москве, на Преображенской площади. Нет теперь этого дома. И стоит на его месте огромный, многоэтажный домина.

Так вот, в этом «Улье» был драматический кружок. И молодой руководитель кружка поставил сказку, где были король, шут, принцесса и еще какие-то персонажи. На роль принцессы он выбрал самую красивую девочку, а на роль шута — самого смешного толстенького мальчика. От девочки этой, которая сейчас уже бабушка, я недавно и совершенно неожиданно получил письмо, за что ей очень благодарен, но именно поэтому настоящего ее имени называть не стану. Вдруг ей будет неприятно? Назову Зиной. Было Зине лет двенадцать, не больше, и была она по-особенному красива. О чем, естественно, сама не догадывалась. Да и детдомовские мальчишки тоже не догадывались. Зинка и Зинка, Озорная и озорная. Играть с ней весело. А тут как надели на Зинку длинное белое платье из марли, да картонную золотую корону, да расчесали волосы, да подчернили ее раскидистые брови, да подрумянили щеки, так все и ахнули, Зинка-то, оказывается красавица! И не смогла она назавтра обернуться прежней Зинкой. Играть и дружить с Зиной стало не просто, не весело, а скорее лестно. Зина — красавица. Просто беда. Как же она доживет до семнадцати, если в двенадцать уже вся в поклонниках? Искривляется. Искокетничается. Исфальшивится. И стал я тогда называть ее только красавицей. «Поди сюда, красавица, что же ты такой кривой кувшин нарисовала? И белка у тебя на белку не похожа, Не то лисица, не то обезьяна с птичьим хвостом. Что же ты, красавица, белки не видела?» И мальчишки подхватили. Стали «обзывать» Зину красавицей. Она сердилась. Даже подралась с двумя мальчишками из-за этого. И постепенно все встало на место. Зина осталась красивой, но перестала быть красавицей.

Толстый мальчик был очень смешным шутом. Коротенький, маленький. Он показывал указательный палец и пискляво выкрикивал «хи-хн-хи». Все смеялись и над хи-хи-хи и над его кургузостью. На спектакле он имел, что называется, «успех», но на следующий день так шутом и остался. Трудно было расстаться с «успехом». Переваливался с ноги на ногу, поднимал указательный палец и визгливо хихикал. Шут в классе, шут на переменках, шут за обедом, шут в спальне. Все, кто хоть когда-нибудь был воспитателем ребячьего, да и не ребячьего, коллектива, знают этих добровольно унижающих себя шутующих остряков. И пришлось высмеять его же самого, говоря каждый раз: «не смешно», «не смешно», «глупо», «не смешно». Пока не кончилось его публичное кривлянье и не вошел мальчик в норму.

Есть, по-видимому, два прямо противоположных пути в профессии актера. Первый — с помощью своих рук, своих ног, своих глаз, своего сердца показать красоту Джульетты. Это путь искусства. Второй — с помощью Джульетты показать красоту своих рук, своих ног, своих глаз, своего сердца — это продажа себя, это проституция в искусстве. Она может быть неосознанна, она может иметь успех у зрителей, но постепенно это самопоказывание дочиста разъест талант актера, даже если он у него был. Никогда нельзя забывать, что искренность в искусстве — это орудие производства. Если она затупилась и стала не орудием, а предметом торговли, товаром, актер, не поняв, что случилось, окажется безоружным.

Это относится не только к актеру, но и к режиссеру, художнику, писателю тоже. Тем более должен знать об этом человек, воспитывающий детей средствами искусства. К нему в полной мере может быть обращена формула «инженер человеческих душ».

Подбирать в детском драмкружке исполнителей по их внешней типажности—просто грех перед детьми.Надо научить ребят «создавать» образ, а не торговать им

В еще большей степени подстерегает ребят эта опасность при всяческих конкурсах на лучший танец, на лучший рисунок или живопись, на лучшее исполнение стихов или песен. И опять начну с некоторого личного опыта. В детстве чуть ли не каждый вечер после ужина мы пели. Мы — это мать, отец, брат и я. Пели русские песни, украинские (мой отец из Николаева}, разные городские и цыганские романсы того времени, какие-то оперные хоры, вроде «ноченька темная» из «Демона». Пели и на два и на три голоса. Слух у нас у всех был. Пели тихо. Не стараясь похвалиться, удивлять громкостью или красотой голоса. Нас ведь никто не слушал. И никогда моя мать не хвасталась перед родными или знакомыми: «Послушайте, как мои мальчики хорошо поют». Для гостей мы не пели никогда. Тщеславие не пролезло тогда в наши ребячьи сердца. Вот почему я считаю эти семейные песни настоящей встречей с искусством и настоящим эстетическим воспитанием, хоть родители мои про это и не думали, да и моды на такое воспитание тогда не было,

Я благодарен моим родителям за эти песни, как благодарен неизвестному мне художнику, который безжалостно ударил меня как раз в тот момент, когда это было чрезвычайно необходимо.

Не помню, в каком году это было, мама повела меня на посмертную выставку Валентина Серова, экспонировавшуюся в том самом здании школы живописи, ваяния и зодчества на Мясницкой, в которое через несколько лет я вошел уже студентом.

На выставке я впервые увидел не только «Девушку с персиками» и «Похищенде Европы», но и маленькие наброски с натуры, каких-то незнакомых мне взрослых людей, детей, животных,— наброски, показавшиеся мне очень небрежными и легкими. Я никогда не думал, что такие наброски хоть что-нибудь значат, а тут под многими стояли подписи художника «В. А.» и около нескольких висели этикеточки: «Приобретено С. Мамонтовым», «Приобретено С. Морозовым», «Приобретено Третьяковской галереей».

Вот оно, оказывается, какое «настоящее»-то искусство! И я взялся делать «смелые» наброски. «Набрасывал» знакомых - кошку, мою собаку Дружка, извозчиков. Много набросков, целый альбом. И каждый набросок размашисто подписывал, как Серов. Только не «В. А.», а «С. О.».

И вот летом на соседскую дачу приехал молодой художник. Сидел на парапете балкона в сером костюме и курил. Я, гордый своими набросками, побежал к нему показывать.

Он раскрыл альбом и сказал: «Что же у тебя как ноги нарисованы? От бедра до колена целый карандаш укладывается, а от колена до пятки полкарандаша! Так не бывает. А у этой женщины затылка нет. Что она, без черепа, что ли? И глаза не на одной оси. Погоди! Неужели ты вон ту собаку нарисовал? Так она же у тебя прямо-таки таксой получилась. И шеи нет. Да еще подписался!.. Постыдился бы! Это не наброски, а расхлябанная ерунда».

Вряд ли жив сейчас этот неизвестный мне художник. Я был мальчишкой, он взрослым человеком. Сейчас мне семьдесят. Если жив и прочтет то, что я сейчас написал,  то пусть знает, что навсегда я благодарен ему за его безжалостность. На всю жизнь благодарен.

Тщеславие — тяжелое, иногда неизлечимое заболевание. Оно может погубить ученого, политического деятеля, художника, актера. Только в спорте, особенно в профессиональном или граничащем с профессией, тщеславие может оказаться положительным стимулом.

Но в искусстве и тем более в детском самодеятельном искусстве тщеславие — это солома, на которой могут сгореть любые способности, любой талант.

Тут уж мне для доказательства этого положения придется мобилизовать не собственный опыт, а формулу, великолепно и точно высказанную великим режиссером и величайшим педагогом Константином Сергеевичем Станиславским. Вот она: «Надо любить искусство в себе, а не себя в искусстве». Еще раз повторяю эту формулу, чтобы вы вдумались в нее. В ее точность и ее мудрость: «Надо любить искусство в себе, а не себя в искусстве».

Как же можно делать с детьми прямо обратное, всеми способами приучая их любить «себя в искусстве»! «Вот какой я — самый лучший, самый талантливый». К чему же, как не к этому, ведут бесконечные конкурсы детской самодеятельности и бесконечное хвастовство родителей талантами своих детей!

Девочка пишет натюрморт. Перед ней желтый лимон на синей скатерти. Если она думает, как бы сделать, чтобы этот желтый звон на синем был еще звончей (то ли кадмия в лимон прибавить, то ли берлинскую лазурь в скатерть), ну что ж, тогда я желаю ей удачи. Может, из нее действительно художник вырастет. А если она пишет этот натюрморт и думает, как бы получить грамоту от райсовета и очень надеется, что у других будет хуже, никакого из нее художника не выйдет. Выйдет подхалим. А зачем нам подхалимы, карьеристы да зазнайки? Зачем их выращивать?

Меня просили поехать в какую-то школу, в которой кукольный кружок занял первое место. Им будут грамоту вручать, а я вместо генерала на свадьбе. Я не поехал. Во-первых, потому, что стыжусь быть генералом на свадьбе, а во-вторых, потому, что с гораздо большей пользой и большим удовольствием поеду в тот кружок, который считается самым отстающим. Может, удастся помочь. Только для того, чтобы полюбили этот вид искусства, полюбили делать декорации, лепить кукол, показывать их ребятам. Ребятам, а не членам жюри.

И, наконец, последнее. Однажды в одном из небольших американских городов я был на смотре детской кукольной самодеятельности. Не членом жюри, а гостем. Это были старшие ребята. Четырнадцати—шестнадцати лет. И вот среди разных кукольных представлений многие по смыслу своему, по теме были откровенно сексуальными» Мало этого, девочки и мальчики подростки были одеты в обтянутые трико. В момент, когда куклы, которыми они управляли сверху, прижимались друг к другу, почти то же самое делали и кукловоды.

Не могу понять, зачем взрослый руководитель так поставил этот эпизод. Неужели он думал, что ранняя провокация секса полезна ребятам?

Понимаю, что у нас такое кукольное представление было бы невозможно, но и у нас руководитель драмкружка должен думать о невольной, может быть, с его стороны сексуальной провокации тех, с кем он ведет занятия.

«Осторожно — искусство!» Если актер хорошо играет роль, то очень часто какие-то черты его роли начинают казаться чертами характера самого актера. В этом сила таланта. Сила искусства. Когда взрослые или дети играют возлюбленных, очень часто у них возникают чувства друг к другу. Хотя весьма возможно, что он совсем не Ромео, а она далеко не Джульетта.

Десять раз подумайте прежде чем выбрать отрывок пьесы для детского кружка театральной самодеятельности. Двадцать раз взвесьте кандидатуры исполнителей. Забудьте о возможном конкурсе. Не думайте об успехе постановки и никогда не забывайте: вы прежде всего воспитатель, а уж потом режиссер. Осторожно — искусство! Осторожно — дети!

ЖУРНАЛ "НАУКА И ЖИЗНЬ"


Анимация и снег
Пингвин Петя: - "Ой, не хочу быть звездой! Они так высоко на небе, - можно упасть и разбиться!"
 - ©Воеводин Ю.С. из книги "В поисках Пупундии" 1989г.
____Избранное____
Рейтинги

Yandex TIC
Анализ сайта онлайн